Думский переполох

Иван Дроздов

Иван Дроздов

Памфлет

Санкт-Петербург

2006

По кабинетам и коридорам думы поползли слухи — почти невероятные! — будто бы в Израиле на выборах каким-то образом в кнессет проникли русские. Никто не знал, откуда ползут эти слухи,— да это и не важно было,— парламентариев поражала невероятность события. Ну, в самом деле: как это можно представить, чтобы в парламенте одного народа в креслах депутатов расселись представители другого народа; ну, например, в киргизской думе сидели бы чукчи, а в армянской — калмыки. А если в грузинскую думу пролез бы один белорус, можно бы представить, что тут началось! Да тут бы президент Сакирашвили с пятого этажа выпрыгнул. В природе есть вещи, которые человеческий разум воспринимать не может, а тут — на тебе, носи на здоровье: в израильский парламент какой-то тихой сапой пролезли русские. И не один или два, а все как есть депутатские места заняли!

Вначале эту весть воспринимали как анекдот или как очередную нелепость, влетевшую в разгорячённую голову Жарковского, самого шумливого и эксцентричного парламентария, но особо осведомлённые депутаты отнеслись к этой информации серьёзно, они обрамляли её подробностями, называли конкретные фамилии, а иные договорились уже и до того, что вроде бы и сам вновь избранный президент Израиля — тоже русский! И скоро выяснилось, что учился он в какой-то школе на окраине Рязани, что мать у него и отец — исконно русские, и даже в прошлом лапотные крестьяне. Депутаты заходили к Шахин-Мацеру, думскому умнику, изображавшему из себя всезнайку, но он пожимал плечами и ничего не говорил,— впрочем, скоро и он с печатью крайней растерянности на лице сообщил, что эту страшную весть подтверждают и там... в органах.

По своим секретным каналам Шахин запросил у разведки точные сведения, и скоро у него на столе лежал список, приведший всю российскую думу в ужас: семьдесят процентов новых депутатов израильского кнессета — русские! Двадцать девять процентов — «полтинники»,— так называют в Израиле полукровок,— и лишь один депутат чистый, ни с кем не смешанный еврей. Да и то английская разведка выяснила, что этот чистый еврей и не такой уж чистый, поскольку родом он из хазар, древних рыжих евреев, которые в начале прошлого тысячелетия жили в дельте Волги и делали набеги на Русь, пытаясь её завоевать, а потом на протяжении столетий перемешивалась с донскими казаками, крестьянами Поволжья, калмыками, жившими в окрестностях Астрахани, и уж нынче-то в них и совсем ничего не осталось от еврейского корня.

Предстояло ещё выяснить насчет президента, но этот субъект был настолько замаскирован, что даже большой совет раввинов, долго с ним общавшийся, не мог заметить в нём и малую долю посторонней примеси; он им казался даже больше евреем, чем они сами, и потому раввины отступились. И только особенно ушлые и пронырливые журналисты,— из тех, кто жил в России и работал в «Известиях»,— распускали ядовитые слухи о том, что Сеня Апперкот, вновь избранный президент Израиля, на самом деле родился под Рязанью в многодетной русской семье. Фамилия же ему досталась от деда, который служил конюхом у барина и к случаю и без случая вплетал в разговор никому не ведомое в деревне слово: апперкот. А ещё была примета, наповал убивавшая скептиков, не веривших в русское происхождение президента: после употребления стаканчика-другого московской «Особой» водки Апперкот пел, и непременно русские песни. Все эти слухи были настолько невероятны, что официальные органы до времени не решались на них реагировать. И тогда Шахин-Мацер, единственный в думе депутат, не скрывавший своей родословной и бывший немножко еврейским националистом, отважился на решительный шаг: добился образования специальной комиссии. И дума, снабдив эту комиссию чрезвычайными полномочиями, послала её в Тель-Авив.

Председателем комиссии назначили вице-спикера Жарковского, или Жарика, как его называли думцы. Заместителем его стал важный и для всех не очень понятный Никодим Склянский, называвший себя Костей. Пусть никто не удивляется тому, что отроду он Никодим, а назывался Костей. В думе этого созыва, как, впрочем, и во всех других созывах, многие меняли свои имена, фамилии, а уж что до национальности, она шла почти у каждого под грифом «совершенно секретно». Докопаться до подлинной национальности мало кому удавалось. А были и такие, кто на вопрос о национальности родителей называли их профессии: мать — искусствовед, отец — маркшейдер.

Скажем тут сразу: Жарковского депутаты не любили, но боялись. Спорить с ним мало было охотников. Жарик умел подать себя важным, маститым, всем говорил, что происходит из потомственной семьи юристов. Его дед будто бы даже три или четыре месяца был генеральным прокурором Польши. Ну, а его внук по сумме своих знаний и способностей мог заткнуть за пояс самого адвоката Падву. Но главное: Жарик имел магическое влияние на своих коллег. Его боялись. Иногда он оппоненту ничего не говорил, а лишь обращал на него долгий многозначительный взгляд — и тот замолкал. А однажды, когда его собеседник не захотел уступить в споре, Жарик плеснул ему в лицо апельсиновый сок, а другому плюнул в глаза. Правда, этот думец в прошлом был боксёром и мгновенно швырнул обидчику в лицо свой кулак. Жарик потерял сознание и даже минуты четыре совсем не дышал.

Но если уж мы заговорили о Жарике, тут кстати заметим: этот человек, служивший раньше юрисконсультом в каком-то столичном издательстве и получавший сто тридцать рублей в месяц, хранил в себе много таинственного, почти фантастического и даже смешного. Ну, например, неожиданно для всех он во время закипавших споров начинал истошно кричать: «Коммуняки проклятые! Вас надо вешать! Всех, всех — на дыбу!..» При этом выбрасывал перед собой руку,— жест, напоминавший то ли Гитлера, то ли Наполеона. Но чаще всего он принимал позу Ленина, выступающего с броневика или с балкона балерины Кшесинской. Тогда всякий, кто его слушал, начинал поеживаться. Становилось страшновато от этих жестов, запечатленных многими художниками.

Будем справедливы и заметим тут кстати: Жарковский хотя с виду и был мужиком неказистым, сырым и ходил с запрокинутой на спину головой, и ноги расставлял в стороны на манер Чарли Чаплина, и много других примет роднило его со знаменитым юмористом, но по таланту творить зло не было ему равных и в российской думе. Можно даже сказать, что этот талант был у него дьявольский, сродни сатане, который мог побороться с самим Богом и даже на время одержать над ним победу. Он, как сказочный змей Горыныч о двенадцати головах, мог дыханием огня спалить города и заводы, втоптать в грязь и пыль целые края и области некогда цветущей Российской империи.

В этом месте моей повести иной читатель может сказать: ну, тебя, братец, занесло, ты сильно преувеличиваешь способности одного человека, даже если он и является членом государственной думы, а я на это скажу: ничуть не бывало! Я не только не преувеличиваю, но даже ещё и не нахожу нужных слов для обозначения бед, творимых этим бывшим юрисконсультом какого-то заштатного издательства. Ну, вот, хотя бы взять один пример. Главный разрушитель России Ёльцер на выборах шёл на второй срок. И было уже ясно, что голосов не хватит. И тогда Жарковский, а вместе с ним и ещё один претендент на пост президента генерал Гусь сняли с дистанции свои кандидатуры и ссыпали голоса в корзину Ёльцера. И забулдыга пьяница победил. И вся Россия вновь погрузилась на четыре года во мрак и нищету. Ну, так и где же после этого моё преувеличение?..

А если мало этого примера, приведу и другой. Тут вскоре коммунисты, а вместе с ними и патриоты русские, поднабрали силушки, поднапряглись малость и пошли на импичмент, то бишь схватили за хвост огнедышащее двенадцатиголовое чудовище и потащили его из дома российского. И уж было поотрывали ему несколько голов, отсекли несколько лап, и уж двери дома распахнули, чтобы сбросить Ёльцера в пропасть истории. И снова из думских рядов выпрыгнул дьявол в образе внука юриста и заслонил вражину, и вновь Россия погрузилась во мрак и холод, вновь она огласилась стоном умирающих стариков и плачем бездомных детей. Миллионы неродившихся, миллион вымирающих в год, семьсот тысяч беспризорных детей, десятки миллионов страдающих от голода и холода. Вот сила сатаны, вступающего в бой с самим Богом!..

Были предложения обследовать Жарика у психиатров, но многомудрый и осторожный спикер думы Грызун, в прошлом работавший завхозом ремесленного училища в Люберцах, отклонил такое предложение. При этом он будто бы заметил: тут только начни, а там и всю думу станут обследовать.

А третий вице-спикер, синеглазая блондинка из Саратова Суспензия Скользкая, замахала руками: что вы, что вы! Ни в коем случае!..

И однако же самую умную мысль высказал депутат, немножко склонный к юмору и всё время трущийся возле спикерского стола: Хвост. Он сказал: Жарика нужно послать на Фолклендские острова, пусть он там заварит новый конфликт между Аргентиной и Англией. Заметим тут к слову: Хвост — фамилия замечательная. Самое любопытное было то, что из непосвященных в думе никто не может понять: имя у этого депутата такое или фамилия. В самом деле: Хвост! У какой такой национальности имена такие встречаются? Но, конечно, никто таких вопросов не задавал, а скоро привыкли: Хвост — и всё тут! И именно то обстоятельство, что этому слову не было никаких объяснений, человек, носивший такое имя, обретал некую таинственность и непредсказуемость. Во всех других смыслах он был депутат ничем не примечательный: никто его не видел за трибуной, он во время заседаний даже реплик не подавал, но вот диво: его знали все, а другого депутата, хоть он уже и раза три выступил с трибуны, никак не могли запомнить. Один депутат с украинской фамилией, чтобы как-то засветиться, гранату в своём кабинете взорвал, но и после этого остался неизвестным. Тут есть над чем подумать политтехнологам, которым время от времени поручается «раскручивать» очередную ничтожность на захват какого-нибудь руководящего кресла.

В думе были и другие чудеса, но они не так сильно бросались в глаза. Например, в состав думы по недосмотру председателя избирательной комиссии Вишняк-Шуллерковского просочились два депутата неопределённого вида и какого-то странного образа мышления: Василий Иванович Оглоблин и Парфён Андреевич Вездеходов. Оглоблин был громоздкий, как платяной шкаф, и по коридорам думы ходил тяжело и ни на кого не глядел. Растительности на голове никакой не было, а вместо шеи, как меха гармонии, розовели три увесистых складки. Но совершенно особенными были у него руки — длинные и могучие, и всегда выставлены немного вперёд, так что со всех сторон были видны пудовые, туго сжатые кулаки. Думцев он раздражал и как-то действовал на них нехорошо; они при встрече с ним замолкали и посторонивались, косясь на его кулаки. Василий Иванович, конечно, и не думал опустить кому-нибудь на голову хотя бы один свой палец, но они боялись. По всем другим параметрам Оглоблин мог бы сойти за человека нормального; впрочем, одно обстоятельство ему все-таки мешало: он в кармане всегда носил газеты — и так, чтобы видели названия: «Завтра», «Дуэль», «Советская Россия», «Новый Петербургъ», «За русское дело», «Славянский набат», «Патриот» и маленький листок, выходивший в Петербурге под редакцией Щекатихина с громким названием «Отечество», и каждому его показывал. При этом с явным торжеством в голосе спрашивал:

— Читали?

Человек прибавлял шагу, а Оглоблин смотрел ему вслед, качал головой и улыбался.

Оно бы, кажется, и ничего; подумаешь, невидаль какая: человек читает газеты. Ну, и читай себе на здоровье! Нынче много выходит газет. Для того демократы и власть свою навязали: плюрализм мнений, говори, чего хочешь, и читай, чего хочешь. Но в газетах Оглоблина есть один неприятный душок: в них про евреев пишут. Про русских тоже, конечно, пишут, но русские мало кого интересуют, а вот евреи... Не надо о них писать. И зря Оглоблин только такие газеты и покупает, и каждому их под нос суёт.

Один раз или раза два в неделю Василий Иванович приносит в думу книги. И книг он приносит много, одних только произведений Эдуарда Ходоса тащит под мышками тринадцать. Книги этого автора пользуются особым спросом у русских патриотов, которые в последние дни всё теснее сплачиваются в депутатской группе «Родина». Сами-то эти депутаты по большей части нерусские, а как их тут называют «полтинники», но с некоторых пор они вдруг объявили программу, в которой много говорится об интересах титульной нации, то есть о русских. Родинцы даже договорились до того, что надо бы, дескать, и Конституцию России изменить, и в ней хотя бы одним словом упомянуть, что это за люди русские и почему они ещё до сих пор встречаются на российских просторах. И это они сделали потому, что настала пора готовиться к выборам президента, а как показал опыт выборов Ельцина, а затем и Путина, победить на выборах можно лишь тогда, когда вспомнишь, что в России, кроме маленьких народностей, живущих высоко в горах Памира и по берегам небольшой речки Селенги, живут ещё и русские. Глупые газетчики и похожие на Сванидзе тележурналисты иногда назовут родинцев, или даже самого Рогозина, лидера Родины, фашистами, но это редко, разве уж когда войдут в раж или сильно осерчают. Но почему патриоты любят Эдуарда Ходоса? А потому, что Эдуард Ходос во всех своих книгах много пишет о русских, и всё старается их защитить, отстоять их право на жительство в России,— ну, хотя бы и в количестве пятнадцати миллионов, как предписывает нам английская баронесса Тэтчер.

Тут требуется несколько подробнее сказать о привлекательности книг Эдуарда Ходоса. По национальности Ходос еврей, и больше того: он — глава иудейской общины в Харькове. Он отступил от свода законов, изложенных в «Торе», и стал проповедовать свои идеи, а именно: с русскими надо жить в ладу и мире, и если уж ты поселился на их земле, уважай законы их предков и не вреди им. Вроде бы и нет в этих мыслях ничего особенного, но Василий Иванович сразу заметил, что думцы книг этих боятся, они при имени Ходоса кукожатся и морщатся, будто у них болят зубы. И тогда Василий Иванович стал регулярно приносить книги Ходоса в думу и перед началом заседаний раскладывает их на видном месте. Коллегам своим говорит:

— Подходите! Не бойтесь. Ходос не коммунист, чего же его бояться?

Депутаты низко опускают голову и, осыпая Оглоблина проклятиями на своём родном языке идиш, пробегают мимо. Василий Иванович, конечно, понимает, почему гневаются депутаты, но делает вид, что ничего не происходит. Иногда он задержит стайку депутатов и прочтёт какое-нибудь место. Сегодня он читал откровения автора из книги «Еврейский удар»:

«Своими книгами я читаю молитву на освобождение моей Родины и всего мира от проклятого ига Иудео-Нацизма, много веков назад надругавшегося над Богом и Божьей правдой, укравшего у человечества Свет Истины и подсунувшего вместо него «свет иудейской веры» — «единственной религии разума», порождённой дьявольским гением «сионских мудрецов»...

И далее Ходос пишет:

«Одна из моих работ, вошедшая впоследствии в книгу "Еврейский синдром", называется "Христос — брат мой". И в этом утверждении нет ни капли богохульства: я не мощусь ни в сыны Божьи, ни в мессии, ни, тем более, в мошиахи, но у меня в венах течёт та же кровь, что и у Христа в Его земной жизни. Поэтому я кровник, который мстит палачам, распявшим Сына Божьего на Кресте и распинающим сегодня веру в него. И моя еврейская месть будет беспощадна — око за око, зуб за зуб».

Депутат Оглоблин был увлечён чтением и не заметил, как возле него собрался кружок его коллег. И сам спикер Грызун, передав свои обязанности первому заму Суспензии Скользкой, подошел к Оглоблину и не стал запрещать чтения, как обыкновенно он делал, а решил послушать, что же там пишут эти проклятые «красно-коричневые» про нашу власть, про жизнь, которую мы тут в думе так яростно защищаем. Но оказалось, что в руках Оглоблина не книга какого-нибудь русского «фашиста», а произведение известного в еврейском мире главы Харьковской иудейской общины Эдуарда Ходоса «Еврейский удар». Прочитанный монолог потряс суровое сердце спикера, и щетинки его тараканьих усов нервно затрепетали. Грызун не выдержал и как-то по-детски застонал, словно ему что-то больно прищемили. И толстая, круглая, как арбуз, депутатша от северного народа Коми Эвелина Ширпотребская тоже вначале застонала, а потом вдруг расплакалась. И как раз в эту минуту к нарушителям регламента подошёл представитель президента в думе Никодим Склянский и спросил у неё:

— Вы, Эвелина, и вдруг плачете! Какой-то мерзкий антисемит угрожает, а вы уж и в слёзы.

— Не антисемит. Он наш, свой... Глава всех евреев в Харькове. А вы знаете, какая там община?.. Там целый Израиль! И даже больше! Я была там, я знаю Ходоса. Ах, какой это умный человек! И чего это ему взбрело в голову, что пошёл против своих?.. Он отпал. Стал неверным. А? Что вы мне на это скажете?..

Склянский — человек беспокойный, как только замечал в думе какое замешательство, начинал кричать, махал руками и тоже, как начальник всех евреев в Харькове Ходос, угрожал, но теперь он вдруг сник, взгляд его потух, а руки безвольно опустились по швам. Он при имени Ходоса даже как-то вздрогнул и потянул нервически шею, словно к нему приближалась опасность и он от неё отстранялся. И тоже, как чувствительная Эвелина, тихо застонал, но тут к нему подошёл депутат Вездеходов, положил руку на плечо и участливо проговорил:

— Не надо так убиваться, у вас ещё не всё потеряно, не все Ходосы и Тополя отпали,— есть ещё Володя Жарковский, вон он побежал к трибуне и сейчас скажет речь. Он всегда в минуты опасности говорит речи и находит слова, от которых депутатам, если они не коммунисты и не из блока «Родина», становится хорошо. Он сейчас скажет.

Оглоблин прочитал двадцать страниц и сказал:

— На сегодня хватит. Завтра будем читать Миронова.

Деловито убирал книги и ловко захватывал их под мышки, а депутаты молча расходились. И только Склянский стоял в глубокой растерянности и тянул руки к Вездеходову, просил у него помощи. Ноги его отяжелели, и он едва двигался. На ходу тихо и невнятно говорил:

— Да, Эдуард Ходос. И есть ещё писатель Тополь. Он тоже Эдуард, и тоже наш. Они, эти два Эдички, сошли с ума и что-то там пишут! Сейчас многие евреи стали писать. И много говорят. Кидают камни — в нас, в своих. Такие и раньше были. Отпадали от веры и уходили. Христос тоже отпал. И ушёл. И стал Богом. Но Ходос и Тополь!.. И с ними Шамир. И ещё много евреев. Генерал Рохлин, и тот... нобелевский лауреат. Он тоже блажит. И записался в коммунисты. А?.. Что он там нашёл?.. Рогозин был с ними. Ушёл. И Глазьев, И Бабурин... тоже ушли. А куда ушли? Вчера мне показали электронный диск, на котором собраны все книги, что против нас. Их семьсот! И добрая сотня из них написана нашими тополями да ходосами. И что же?.. Мы должны ради этого уходить из партии, которую любит Кремль?..

Тем временем депутаты, оглушённые услышанным, расселись по своим местам и устремили взгляды на трибуну, где уже стоял Жарковский, но почему-то ничего не говорил. Такого они ещё не видели, чтобы их знаменитый Жарик... Он, конечно, не Сократ и не Цицерон, но в думе самый яростный оратор, умеет каким-то особенным образом влиять на людей. Сейчас он стоит на трибуне и молчит.

Спикер махнул ему рукой:

— Ты сегодня нездоров. Будешь говорить завтра.

А Вездеходов проводил в правительственную ложу представителя президента и вернулся к Оглоблину, с которым они сидели рядом по причине принадлежности к одной национальности. Раньше они о национальности не задумывались, но здесь в думе как-то сразу уяснили, что они русские, причём единственные, то есть их, русских, в думу как-то незаметно просочилось только двое. Ну, и естественно, они тут же и нашли друг друга.

Вездеходов пожимал руку Василию Ивановичу, благодарил за то, что тот сумел-таки почитать вслух депутатам замечательную книгу Эдуарда Ходоса.

Парфён Андреевич Вездеходов — человек тихий и в думе почти незаметный, но многие его уважали. Он имел свойство по глазам читать мысли человека. В деревне, где он жил, говорили, что это у него от бабушки, которая в молодости была колдуньей и знала приворотные травы. Он с одного взгляда узнавал настроение депутата, и если тот впадал в состояние разъедающей душу меланхолии,— а такая химера здесь привязывалась ко многим,— умел прийти на помощь и сказать единственно верные утешительные слова. А если видит, что депутату уж и совсем плохо, возьмёт его за руку и доведёт до места. Такого душевного участия здесь к своим коллегам никто не проявлял.

Вездеходов избирался в какой-то глухомани, где не всякий и слышал про думу. Он будто бы даже и нигде не работал, а с утра до вечера крутился возле пивных и слыл за мастера рассказывать анекдоты. Сам-то имел неосторожность уродиться русским, а анекдоты любил еврейские. И знал их много, и во время рассказов изображал на лице мимику, которая по слухам и самому Райкину не давалась. Такие ужимки и словечки, как у Вездеходова, можно было наблюдать только у персонажей рассказов Шолома-Алейхема — единственного писателя, знавшего еврейскую душу и писавшего о жизни евреев. Одним словом, Парфён был русский с головы до пят,— и так уж не похож на всех думцев, что некоторые говорили: «Лапоть немытый!». Спикер Грызун, любивший выдавать себя за русского, но, как скоро было замечено, к русским относился с некоторым раздражением, так он уверял, что Вездеходов не имеет племенного корня. Вот этот нетипичный представитель могучего русского народа к тому же имел и ещё одну странную черту: он подозрительно долго присматривался к каждому своему коллеге, а потом как-то заговорщицки и пугающе спрашивал:

— Послушай, братец, откуда у тебя такая фамилия?

— Какая? — вздрагивал коллега.

— Ну, такая: Сукин.

— Я не Сукин, а Сутин. Говорил же тебе много раз, а ты всё Сукин да Сукин. Ну, и что же: Сутин. Фамилию, как и родителей, не выбирают. От предков идёт. Я Сутин, а ты вот Вездеходов. Везде пройти можешь. Только ты не проходишь, а на брюхе ползёшь. Вот теперь в думу каким-то образом приполз. Ну, сам посуди: какой же из тебя парламентарий? А фамилию мою ты оставь в покое. Родители дали такую.

Парфён крепко зацеплял пальцами пуговицу пиджака собеседника и продолжал допрос:

— Дали-то дали, да ведь не всякому и дадут такую фамилию. Мне-то вот, к примеру, нормальную фамилию дали, людскую: Вездеходов. Значит, везде ходить могу, а у тебя нелюдская — Сукин.

Сенатор с собачьей фамилией багровел от злости и хотел бы оторваться от Парфёна, но тот ещё крепче сдавливал в пальцах пуговицу пиджака. Цедил сквозь зубы:

— Нет, не зря тебя Бог такой фамилией пометил. Будь у тебя фамилия наша, русская, тебя Ёльцер бы не назначал послом в Америку. Ёльцер бы назначил меня послом, а не тебя. Но нет же! Ёльцеру бесов подавай, вот он и отыскал среди них тебя. Бес ты. Сатана. Нечистая сила! — вот ты кто. А таких-то к себе в команду только и подбирал алкашный теннисист Ёльцер.

Вездеходов Ельцина называл Ёльцером, все говорил, что Ёльцер и есть родовая фамилия президента. Говорил, что через десять лет к нам придёт Апокалипсис, а всего через год летним вечером на синем небе вдруг вспыхнут все фамилии российских политиков и богатых людей, и это уже будут их настоящие первородные фамилии. И тогда соберётся народный трибунал и будет выяснять, кто и с какой целью взял себе чужую фамилию.

Сутин отрывался и бежал прочь от Вездеходова. А Парфён повертит в пальцах оставшуюся у него пуговицу пиджака и бросит её в спину депутата.

В другой раз Сутин сам остановит Вездеходова, спросит:

— Но позволь, а почему ты полагаешь, что ты больше меня подходишь на роль посла в Америке? Это мне очень даже интересно знать.

— Да потому что вид у тебя не обозначенный, то есть не известно, какого ты роду-племени. Я вот, как ты видишь, русский, а ты кто? Ты посмотри на себя в зеркало: взгляд у тебя злобный, можно сказать бешеный, а плечи покатые. Опять же и шевелюра несерьёзная — кудряшками завилась, как у цыгана. Да и ноги похожи на циркули и ступни поставлены вразлёт. Согласись, ненормально всё это. Для депутата ещё куда ни шло — сойдёт, а для посла... надо вид иметь. Опять же и фамилия! Всего одну букву назовёшь неправильно — и ругательство выйдет.

Сутин крутил головой и пожимал плечами, Не мог он понять, серьезно говорит Парфён или шутит. А если шутит, так какое право имеет этот алкаш на такие шуточки. И вообще: почему он с ним всегда такой идиотский разговор заводит?

Но особенно часто донимал Парфён самого страшного по воздействию на Россию депутата Жарковского. Он не боялся его, не думал о том, плюнет ему Жарик в лицо, как он плюёт другим, или не плюнет? Парфён донимал Жарковского из единственного желания досадить ему, уязвить за то зло, которое он приносит людям. И поступал он примерно таким же образом, как и с Сутиным, изгаляясь над фамилией.

— Жарик,— говорил ему Парфён,— мне это понятно: фамилию твою так упростили, но вот имя-то зачем тебе такое дали: Хвост.

— Но позволь, позволь,— вскидывался Жарковский,— меня зовут Владимиром, а ты говоришь: Хвост. Хвостом-то зовут другого депутата, а не меня. Вон он, в третьем ряду сидит, Хвостинский, а я при чём?

Но Парфён будто бы и не слышит возражений, продолжает:

— Тут уж и сам Шахин-Мацер ничего не может объяснить. Хвост!.. Ну, есть у нас артистка Белохвостикова. Есть певец Хвостовский...

— Хворостовский! — закипал Жарик.

— Ну, Хворостовский,— всё равно, от хвоста идёт; и это ещё куда ни шло. Вроде бы как-то и простить можно, но ты же депутат. Да и не ясно совсем: чей хвост-то? Хвост есть у крысы, есть у лисы, а бывает и такой хвостище!.. Ну, скажем, у кита! Так чей же хвост тебе-то прилепили?..

На что Жарик злобно шипел:

— Ну, ты, бомж нечёсаный!.. Отлепись, пока в рожу кипятком не плеснул.

Парфён хранил спокойствие,— кстати, он никогда и ни на кого не повышал тона, ни на кого не обижался. Поднял кулак и повертел под носом Жарковского:

— Видишь?

— Ну?

— Кулак хоть и не такой, как у Оглоблина, но — железный. Чуть задену — и полноса свезу. Так что ты того, не хорохорься, лучше слушай, что говорю. Я ведь тебе не Немцов. На того хоть ведро помоев вылей, всё равно смолчит. Потому как Немцов непонятных корней человек, не прикреплённый он к нашей жизни и тёмный, вроде летучей мыши, а со мной поосторожней. Я на земле обеими ногами стою, потому как это моя земля, а Немцов, да и ты с ним, люди пришлые, в гостях у нас живёте. Я ведь и сказать могу: домой пора, домой. А не то как заваруха начнётся, вроде той, что на Украине недавно была, а и того хуже — в Киргизии, так и до вокзала добежать не успеете.

Жарик  поёживался.  Вездеходов,  пожалуй,  единственный в думе человек, которого Жарковский боялся и — сторонился. А всё потому, что Вездеходов правду знал и говорил её в глаза. Кстати, о Немцове. Видный он человек, высокий, прямой, но главное — молодой. Сильно молодой, настолько, что становится непонятно, как это он в двадцать с небольшим лет стал губернатором третьего по величине и значению города в стране. И никаких званий учёных не имел, и до того будто бы ни в каких конторах не служил; по слухам, жил в каком-то тихом южном городе и любил в карты играть. И вдруг — губернатор! Русскому человеку Вездеходову, у которого от немцев погибли отец и четверо дядьёв, Немцов казался выходцем из каких-то иноземных враждебных сил, немецких или австрийских, которые невесть за каким лешим сбежались в нашу российскую думу. Василий Иванович этот загадочный феномен объясняет просто: говорит, что думцы наши — мигранты. А если ты мигрант, то тут тебе и должность, и машина с мигалками, и депутатская неприкосновенность. А всё потому, что мигрантов президент любит, а спикеру любо всё то, что президенту. Вот такая теперь механика образовалась при демократах. Но Парфён Вездеходов человек простой, Немцова он не любит только за то, что тот Немцов. А тут ещё Василий Иванович подливает масла в огонь: говорит, что Немцов мигрант. На что Парфён возражает:

— Ты, Вася, человек безответственный и несёшь околесицу. Как это можно понять, что он мигрант, а стал губернатором?

На это Василий Иванович, сжимая правый кулак, говорит: все они мигранты. Вот погоди, я до них доберусь.

В другой раз Оглоблин спросит друга:

— Ну, а как ты-то думаешь?..

Вездеходов, конечно, тоже задумывается над тем, что происходит в думе. Он видит, как при слове «русский» любой думец,— и даже Зюганов с Рогозиным, и даже Илюхин, и саратовская мадам Слизка,— испуганно вздрагивают, но вот чтобы и они мигранты — в это он не верит. Парфён однажды в перерыве стоял в коридоре, слушал болтовню депутатов и краем уха услышал фразу: «Жарик диктатором хотел бы стать. Абсолютным и ничем не ограниченным, вроде Сталина или испанского Франко». На это никто и ничего не сказал. Коллеги и товарищи, которые и сами на этот счёт кое-что забрали себе в голову, подобных притязаний не замечали. Хотя, если уж говорить честно, Жарковский более, чем кто-либо, мог претендовать на роль диктатора. Во-первых, оратор! Говорит нестандартно, горячо и смело, а во-вторых, и это совсем уж замечательно — не картав. И брезгливо морщит нос, если слышит воронье карканье депутата. Одному даже напомнил высказывание Петра Первого: если служишь — не картавь, а если картавишь — не служи. Вон ещё когда перед Россией во весь рост возникала еврейская проблема, о которой много позже скажет Достоевский: «Ну, что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев бы было восемьдесят миллионов — ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собой в правах? Не обратили бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?».

Заметим тут кстати: ну, ладно Достоевский так говорит, он Федя, наш, русский. Может, осерчал на них и вымещает свою обиду, но вот Эдуард Ходос... Он-то уж человек их роду-племени, и более того: отмечен особым доверием.

В думе нашей, если к её жизни присмотрится посторонний наблюдатель, много эпизодов происходит, иногда мелких, но характерных. Однажды Жарковский говорит Вездеходову:

— А что ты меня кулаком пугаешь. У меня-то кулак побольше твоего будет. Я ведь тоже могу двинуть.

— Не, ты не двинешь. У тебя кулак — вырезка для бифштекса, а у меня... видишь? Железный. Я на проволочном стане работал.

Страницы

 1   2   3   4   5   6   7   8