Похищение столицы

Похищение столицы

Роман

 

Роман о Москве и москвичах. Это роман-прозрение, тревога и предупреждение... Тёмные силы во главе с коварным простаком в рабочей кепке упорно и последовательно превращают столицу русского государства в Карабах и Косово, пылающий югославский костёр.

Русские люди! прочтите эту книгу. Она поможет вам увидеть завтрашний день Москвы.

Оглавление

Глава первая.

Глава вторая.

Глава третья.

Глава четвёртая.

Глава пятая.

Глава шестая.

Глава седьмая.

Глава восьмая.

Глава девятая.

О себе.

 

Глава первая

Пётр Трофимович, известный в своей стране и за рубежом литератор, вёл подробные описания всех событий, происходящих в его семье. Из этих заметок он со временем намечал соорудить роман с традиционным названием «Хроника моей жизни». И сейчас без каких-либо особых намерений вынул из стола толстую тетрадь, датированную 1972-м годом, раскрыл наугад страницу, читал:

«С некоторых пор стал замечать основательные перемены во всём укладе жизни нашей семьи: моя дочь, Вера, меня дичится, редко заходит на оба этажа башни, в которой я живу, не варит и не подаёт кофе, когда ко мне заглядывают живущие по соседству братья-писатели или кто приезжает из Москвы. Жена моя, Нина Николаевна, всё чаще недомогает, лежит на диване у себя в спальне. А недавно, перед тем как ехать на работу, вызвала скорую помощь и ей сделали укол от давления. Врач выписал больничный, и Нина почти две недели не была на службе. В это-то время я и подступился к ней с вопросом:

— Мне кажется, ты чем-то взволнована. Вот теперь у тебя долго держится давление. Что происходит? Почему ты мне не говоришь?

Нина любит отдыхать в моём кабинете и сейчас сидит у горящего камина и читает недавно изданную книгу знакомого писателя, которую тот подарил мне. На заглавном листе под своим портретом автор начертал автограф: «Дарю тебе своё скромное чириканье, которое ты, скорее всего, едва расслышишь. Подписывать автограф не стану, потому как для тебя и твоей биографии моя подпись мало чего скажет».

В этом автографе — весь автор с его лукавством и амбициозным характером и тайным стремлением намекнуть на свою исключительность. Он был не столько талантлив, сколько тщеславен; у него хорошо складывалась карьера: он недавно был назначен заместителем главного редактора «Огонька» и, может быть, потому позволил себе и эту слишком уж заметную игру с писателем, которого считал старомодным, не популярным среди молодёжи и по этой причине не имеющим будущего.

Нина сделала закладку в книге, положила её на полку камина. И долго не отвечала на мой вопрос. Смотрела перед собой, думала. Потом повернулась ко мне, тихо сказала:

— Стоит ли тебе обо всём говорить? Ты тоже разволнуешься, перестанешь работать.

— Да уж, спокойствие нашему брату необходимо; сильные мысли не живут в ералашной голове, а если ты поэт, то рифма и вовсе бежит от психопата. Недавно мне Володя Фирсов признался: «Стихи не идут, рифма в голову не лезет». — «Что так?» — спросил я. А он говорит: «Психую много. Да и пить стал больше. Поэзия, как пчёлы, — пьяных не любит». Ну, признавайся: чем ты встревожена? Будем тревожиться вместе.

Нина не сразу, но заговорила:

— Верочка нам с тобой сюрприз преподнесла: забеременела. Не знаю, что и делать.

— А и делать ничего не надо: я против абортов, пусть рожает. И незачем городить из этого проблему, не надо её пилить, журить, упрекать. Случилось, так случилось. Наше дело — поддержать девочку в её трудном положении. Ведь ей только в прошлом месяце восемнадцать исполнилось. Мать должна выносить ребёнка в радости. Вот ты и создавай эту атмосферу радости.

— А отец ребёнка? Он тебя не интересует? Ты даже не спрашиваешь, кто он и будет ли он ей мужем?

— Чего же тут спрашивать? Надеюсь, ты сама расскажешь.

— Суданец он, иностранный студент, — обожгла Нина нежданной новостью.

— Суданец? Это, как я понимаю, чёрный?

— Ну, не совсем чёрный, однако и не белый. Вроде бы араб он. Одним словом, студент из Судана. Африканец. Но ты обещай помалкивать. Боится Верочка твоего гнева. Знает она, как ты относишься к смешанным бракам. Твой последний роман она, кажется, уж в третий раз перечитывает, а там ты ворошишь эту проблему.

— Да уж, хорошего тут мало. Но я и в этом случае против аборта.

— Не будет она делать аборта. Оба они хотят ребёнка.

— Так, значит, замуж пойдёт? В Судан поедет?

— До Судана ещё далеко. Ахмет-то её на первом курсе учится, а впереди ещё пять лет, затем два года практики в больнице. А там у него аспирантура. Он, видишь ли, профессором хочет стать, студентов у себя на родине учить.

И потом, помолчав, Нина добавила:

— Ахмет из богатой семьи, у него старший брат какой-то важный чиновник, часто у нас в России бывает. Торговые договоры заключает.

— Ну, что ж, если у них любовь, так и пусть живут. Приглашай его в гости, будем знакомиться. Делай вид, что ничего не происходит. По крайней мере, я эту историю в проблему превращать не собираюсь.

Нина взяла в руки книгу, но читать не торопилась. Смотрела на огонь в камине, думала. Затем заключила:

— Не родная она нам, вот ты так и говоришь.

Я тогда вскинулся:

— Ну, а это уж ты напрасно. Об этом-то как раз и нет моей мысли. Верочка давно прикипела к сердцу. Зови Ахмета, и пусть они сами решают свою судьбу. А если и не сладится их союз, горевать не станем. Себе возьмём парня, воспитывать будем. Только, признаться, не думал я, что наша Вера, умница и во всяком деле рассудительная, выкинет такой фортель. Не гадал, не чаял.

— Почему парня? — грустно улыбнулась Нина. — Может, девочка родится.

— Парень будет. Сына Бог не дал, так пусть внук будет.

Пододвинул лист бумаги, давая понять, что говорить об этом больше нечего. И незачем терзаться, нагонять себе давление. С её-то нервами и сосудами надо уж давно бы научиться держать удары судьбы и не расклеиваться. В судьбу, как и в Бога, надо верить».

Трофимыч сунул дневник в стол и склонился над белым листом.

Вера была дочерью младшей сестры Нины. Её мать умерла при родах, а отец пил, не имел квартиры — вот и пришлось взять к себе племянницу. С тех пор и росла девочка в их семье. И никто из близких друзей и соседей не знал, что дочь у них приёмная. Не знала об этом и Вера.

Ахмет и Верочка учились на одном курсе; поначалу суданец ухаживал за вериной подружкой Соней и Вера даже помыслить не могла, что когда-нибудь станет объектом обожания Ахмета. Она хорошо училась, была стипендиаткой, но внешне ничем не выделялась. И одета была простенько, украшений не носила. Она была из разряда девушек, которые не сразу бросаются в глаза, но если к ним приглядишься, начинают тебя привораживать. И чем дольше с ней общаешься, слушаешь её и на неё смотришь, тем больше к ней прикипаешь.

Случай свёл их на узенькой дорожке, по которой они пешком ходили домой из университета. Вера жила в доме неподалёку от общежития иностранных студентов, и они каждый день, проводив Соню до метро, сворачивали на тротуар, по которому через десять-пятнадцать минут пути оба оказывались у подъездов своих домов. Вначале дружески болтали о том о сём, и было им весело, легко — ведь их ничто не связывало. Вера знала, что Ахмет имеет к Соне серьёзные намерения и та с радостью предвкушала момент, когда они, поженившись, сядут в самолёт и помчатся в далёкий Судан, где у Ахмета большая семья, дворец на берегу Нила и важный брат. Два-три раза в год этот брат приезжал в Москву, и тогда к университету подкатывал длинный, сверкавший лаком автомобиль с иностранным флажком и Ахмет с Соней ехали к ней домой. Старшая сестра Сони жила в Америке, и Соня мечтала куда-нибудь уехать «из этой страны», как она звала свою Родину, а потому к Ахмету относилась с нежностью, считала его подарком судьбы.

Вера иногда спрашивала Ахмета:

— Когда у вас свадьба? Я ещё ни разу не была на свадьбе! Надеюсь, пригласите?

Ахмет называл сроки, но потом стал отодвигать время свадьбы и на вопросы Веры отвечал сдержанно и будто бы неохотно. Вера заметила это и перестала спрашивать. Ахмет не торопился идти домой, шёл медленно, растягивая время общения. Однажды предложил ей зайти в ювелирный магазин и тут, стоя у прилавка, робко проговорил:

— Хочешь, куплю тебе подарок?

— Подарок? Мне? С какой стати? Ты купи подарок своей невесте. А я помогу тебе выбрать.

Смотрели перстни, броши, серьги, но Ахмет подарка не купил.

— А ты скупой, — сказала Вера.

— Нет, я не скупой. А только подарок Соне покупать не хочу.

Вера пожала плечами, и они вышли из магазина.

1972 год! Теперь двухтысячный. Двойка и три ноля. Три ноля бывают раз в тысячу лет!.. Кто из сверстников Трофимыча думал дожить до такого года? Помнил он, как офицеры в перерыве между боями, радуясь, что после жаркой схватки уцелели, сидели на бруствере окопа и кто-то сказал: «Интересно будет: если кто-то из нас уцелеет на войне и будет потом жить этак лет до пятидесяти?..» Дальше такого срока не шли и самые смелые мечтания. А тут — 2000-й!.. Где-то они теперь, его однополчане? Ведь не один же он дожил до этих трагических в истории русского народа трех нолей?..

Нина не дожила. Умерла в декабре 1997-го. Верочка с Ахметом живут в мире и согласии. У них, как и ожидал Трофимыч, родился мальчик. Они назвали его не по-русски и не по-судански — Артуром. Он, как и его отец, закончил аспирантуру и два года работал в Химической лаборатории, но её закрыли и Артур очутился без работы. Сейчас он в спальне, прилегающей к кабинету Трофимыча, и вот уже трое суток из неё не выходит. Пережил жесточайший стресс и теперь никак не может оправиться. Вместе с одним бедствующим поэтом, живущим неподалёку, они подрядились отделать под европейский стиль три комнаты в трёхэтажном особняке, приобретённом недавно армянами. Трудились два месяца, а когда пришло время сдавать работу и получать деньги, хозяин с холёной и наглой физиономией стал кричать:

— Это работа — да? Вы называете это работой?.. Я прикажу всё переделать! А вы скажите спасибо, что я не беру с вас штраф!.. Убирайтесь отсюда!

— Но вы же ничего нам не говорили, — возразил поэт. — Видели, как мы отделали одну комнату, другую и — молчали.

— Убирайтесь! — заорал хозяин. И толкнул поэта.

Но поэт размахнулся и ударил его по уху, — да так, что тот свалился. Набежала охрана, русские здоровенные парни, и стали избивать своих собратьев. Двое били Артура, а толстая как бочка хозяйка кричала:

— Бейте, бейте их, но не до смерти! — отвечать придётся.

Из других комнат выбежала старуха, и тоже толстая. Эта вопила:

— Турка бейте, турка. Такой меня в Армении ножом резал!

Поэту сломали ключицу, ударили ботинком в низ живота. Артур оттащил его на дорогу, и железная калитка усадьбы, щёлкнув замками, захлопнулась. Артур отвёз товарища в больницу. Вернувшись домой, поднялся в кабинет деда, сказал:

— Позволь мне полежать у тебя в спальне. И никому не говори, что я тут.

— Пожалуйста, но что с тобой? Ты весь в синяках.

— Ничего, протру лицо спиртом — пройдёт.

— Ты с кем-то подрался?

Артур опустил глаза и долго сидел молча.

— Армяне так заплатили за работу. Должны нам по пять тысяч долларов, а мы получили — вот...

Артур тронул лицо рукой.

— Поэта в больницу отвёз.

Трофимыч поднялся из-за стола:

— Это никуда не годится. Надо принять меры!

Артур согласился:

— Надо, конечно, но какие? У них деньги, охрана, милиция и прокурор... — все куплены. Ты же знаешь: они рынки контролируют. Мафия!

Трофимыч вернулся на место, задумался. А внук спокойно проговорил:

— Скверная история, ну, зато я урок получил. Ты знаешь, как я страдал и возмущался, когда милиция, принимая меня за кавказца, по десять раз на день проверяла документы. Я из-за этого в Судан собирался ехать или в Америку, а теперь... вдруг понял, как права милиция. И вовсе не осуждаю русских. Грузин этих, армян и прочих азиков не только проверять, а и гнать из Москвы в шею надо. А что милиция под горячую руку меня с ними путает — что же делать, если на них похожим уродился; готов и пострадать, но только чтоб их не было в нашей столице. Я-то москвич и у меня кроме Москвы другого города нет, а у них Ереван есть, и Баку, Тбилиси. Пускай дома живут.

Артур говорил тихо, но душа его чуть не плакала от обиды. И дед услышал боль его сердца. Тихо заговорил:

— Ладно, сынок. Из-за денег не убивайся. Такой вот они народец. Впредь умнее будешь, деньги с них вперёд надо брать и работу по частям сдавать, и под расписку. А сейчас ты иди и отсыпайся. И не рви душу. В жизни бывает всякое. Я на войне пять раз был ранен, а видишь: живу и тружусь до сих пор. И денег за свои книги совсем не получаю. Демократы голодом решили извести русских писателей, а мы не сдаёмся. Надо учиться держать удары судьбы. И из каждой свары выходить повзрослевшим и сильным. Иди, сынок, отдыхай.

Трофимыч любил внука, видел в нём осуществлённую мечту иметь сына, и Артур платил ему нежным сыновним чувством. Подошёл к деду, обнял его и, прижав к себе седую голову, долго стоял так. Потом отправился в спальню.

Была средина мая, яблони накрыли сад белым облаком, в рост пошёл картофель, вокруг бассейна и у бани сочно зеленели молодые побеги крапивы. Трофимыч работал, Артур лежал у него в спальне. К отцу зашла Верочка. Одета во всё самое лучшее, глаза блестели каким-то внутренним возбуждением, на щеках румянец.

— Через два часа к нам приедут гости!

Отец поднял на неё усталые глаза:

— Я никого не звал; видно, приедут твои гости?

— Да, будет брат Ахмета и с ним ещё какой-то олигарх.

Вера пошла вниз, а Трофимыч вспомнил вчерашний разговор с внуком. Артур сказал:

— Я всё время думаю, как им отомстить.

Трофимыч посоветовал:

— Я тоже думал об этом, но потом решил подождать немного. Время действий не пришло; народ оболванен и усыплён телевизионным вороньём. В этом сатанинском ящике сидят те же инородцы, но только злее и коварнее. Простой русский человек их ещё не знает. Не видит он даже и того, что Москву у него отнимают. Где-то я читал: в Москве и Подмосковье одних только кавказцев полтора миллиона живёт. Питер тоже наполовину заселили, а теперь и на всю нашу землю замахнулись.

Людям всё чаще является мысль о войне. Без войны нам не очиститься, не прозреть. И войн, как я думаю, будет много. В том числе и с американцами. Они точат нож и скоро на нас полезут. Им неймётся учинить на русской земле Большую Югославию. И, видит Бог, многое у нас им удастся порушить. Может случиться такой армагеддон, какого свет не видел.

Но ум американцев слаб, они не могут просчитывать дальние результаты. А там, вдалеке, за пожарами войн и разрушений, виден зверь, который им сломает шею. Зверь этот: дух славян! Бомбы, падавшие на Югославию, не разбудили этот дух, но первая ракета, запущенная на города Белоруссии или России, вздыбит славянскую ненависть; русич заревёт, как раненый медведь, и почнёт крушить всё на своём пути. Вот тогда твои обидчики и всё торгашеское комарьё, вьющееся на рынках и сдирающее с нас кожу, не успеют добежать до вокзалов и аэропортов. Вместе с ними пойдут на распыл и все те, кто ныне, словно жадные крысы, ползают по кабинетам и залам Кремля. В одночасье нам ответят все, кто разрушал Россию. И, как сказал один их же человек, возмездие настигнет и в туалете. Вот к такому времени и копи силы.

Артур задумался. Потом сказал:

— Ты, дедушка, говоришь как русский. А во мне течёт кровь и арабская; они, арабы, устроены иначе. У нас месть на первом месте. Если ты меня обидел, да ещё до крови, я должен тоже пролить кровь. До тех пор мне жизни спокойной не будет.

С минуту молчали. Паузу прервал Артур:

— Но скажи мне, дедушка: так ли уж сильно я похож на кавказца? Ведь если я на них похож, как жить мне в России?

— Кавказцы разные бывают — есть и рыжие, и курносые, но что цветом они, как ты, немножко шоколадные — это уж точно. И кудряшки у них, как у тебя, часто встречаются. Но, конечно, ты русский и по внешнему виду. А если у тебя есть что-то и от араба, то их, арабов, у нас уважают. Русский человек и вообще-то уважает всех, кто ему не вредит. А ваш брат, арабы, народ честный, смирный и покладистый. С вами легко жить. Мы потому всё время к арабам тянемся, да и арабы нас за друзей признают. Так что тебе, вроде, беспокоиться не о чём. И обидчикам своим мстить погоди.

Мать тебе славянскую кровь дала. Душа у тебя русская. И талантом Бог не обидел. Не случись в России этой проклятой перестройки, быть бы тебе большим учёным, наследником Павлова. Но так уж у нас, русских, на роду написано: то песнями звенит наша жизнь, а то вот как теперь: черти в Кремле поселились и радость у нас отняли. Я иногда думаю: может, Бог наказывает нас, русских, как нашкодивших мальчишек за то, что род свой забывать начинаем?

Артур присел к углу стола, в раздумье заговорил:

— Я, дедушка, сильно страдал, когда милиция в городе останавливала меня. Иногда готов был расплакаться от обиды. Я ведь русский, чувствую себя глубоко русским, — оттого и с отцом в Судане не захотел жить. Но теперь я словно заново на свет родился. Думаю: пусть проверяют! Пусть они чаще проверяют. Не буду обижаться.

— Так ты не поедешь с отцом в Судан? А я, грешным делом, подумал, что после этого случая...

— Нет, дедушка! Россия — моя Родина. Я, как и ты, русский и останусь им навсегда.

— Но если так — я вот чего тебе скажу: не впускай в душу слишком много ненависти. Кавказцы не всегда такими были, да и не все они в торговлю к нам ударились. Большинство-то живут у себя дома, и, как я вон, в огороде копаются. А во время войны у меня на батарее были они, кавказцы, и как все воевали. Это теперь демократы в них беса разбудили, зверем смотрят на нас, русских, а чего воззрились, непонятно. Ведь все они в разное время Христом Богом просились к нам, в Россию, на коленях перед русским царём стояли. И будет ещё время, когда вновь запросятся. Сами-то они всё время чего-то делят, друг на друга нож точат. Они только с нами, русскими, и уживаться могут, а потому что русский человек великую душу имеет. Достоевский эту душу мировой назвал.

Верочка стояла у стола, ждала, что же скажет отец. Трофимыч показал на кресло.

— Садись и успокойся. У тебя такой вид, будто ты готовишься побить мировой рекорд.

— Ты не смейся. Я с тобой серьёзно; ты же сам говорил, пусть Ахмет с братом приезжают на дачу.

— Конечно, конечно. Пусть и брат приезжает. Вот только разносолов мы им предложить не можем. В погребе ещё остался мешок старой картошки, достань квашеной капусты, мочёных яблок. Вчера я принёс буханку чёрного хлеба. Ты же знаешь: мы почти ничего не покупаем. Вся моя пенсия уходит на уплату за квартиру и за дачу. Книги я кое-как печатаю, но гонораров не получаю. Книги мои плохо покупают. Сейчас нужны детективы, всякая поножовщина, а я такого не пишу. Так пусть твои гости не обессудят: чем богаты, тем и рады.

— Папк. Но ведь олигарх! Да и брат Ахмета — министр суданский. Удобно ли их... картошкой-то? Совестно мне. Они ведь знают, что ты писатель. Может, нам денег занять? Скоро Артур за работу получит. Расплатимся.

Верочка не знала о происшествии на армянской даче. Отец смотрел ей в глаза, говорил:

— Ты ведь, доченька, знаешь: деньги я не занимаю, а своих у меня нет. Совсем нет. Вон платёжку за газ принесли, а у нас и погасить её нечем. Там в подвале в дубовой кадушечке соты с мёдом ещё остались. Подай на фарфоровом блюде, нож серебряный положи рядом. А больше и предложить нечего.

Верочка вздохнула глубоко и пошла вниз готовить еду. А Трофимыч вышел из-за стола, подошёл к раскрытому окну. Со стороны леса валил густой запах свежезелёной листвы, над крышей соседнего дома пулями носились какие-то маленькие птички. Трофимыч подумал: «Благодать-то какая!» И ещё думал: «Хорошо хоть база от прошлого осталась: трёхкомнатная квартира в Москве, дача, мебель».

Раньше печатались книги, вышло шесть романов, три сборника повестей и рассказов. Писатели получали хорошие гонорары, и у него на сберкнижке лежала основательная сумма, да пришедший к власти похожий на жирного кота внук детского писателя Гайдар одним махом отнял у народа все сбережения. Деньги ухнули в карманы вот этих... олигархов. Один из них к нему сейчас заявится. Кстати, олигарх! Что ещё за зверь такой?..

Недавно Трофимыч роман написал из современной жизни, там и олигархов вывел... И прежде, чем писать их портреты, читал о них в газетах, журналах, встречался со специалистами по финансам. Неужели какой-то из героев его романа собственной персоной пожалует?

Интересно повидать живого олигарха. Обыкновенно они прячутся и на люди выползать не торопятся. Всё больше за границей живут, а в России их представители да адвокаты. Но, может, бывают не одни только такие олигархи, которых он по рассказам и статьям знает, а есть ещё и другие? Но, так или иначе, а деньги у соседей для встречи важных гостей он занимать не станет, пусть угощает их Верочка своим, домашним — тем, что он в саду и на огороде вырастил.

Так он думал и на том успокоился. Сел за стол, продолжал работать.

Но, заслышав шум, поднялся, подошёл к окну и увидел, как возле ворот его гаража остановились две машины: «Мерседес» с флажком иностранной державы, очевидно Судана, и другая машина — длинная, широкая; она вся сверкала лаком и хромированными ручками. Он такую и не видал ещё. «Вот на ней, наверное, приехал олигарх». И снова сел работать. Выходить к гостям ему не хотелось. «Если уж им надо будет, пусть ко мне поднимутся».

Зазвонил телефон. Говорил Аркадий Халиф, сосед по даче, муж детской писательницы Регины Моревой, считавшей Трофимыча своим учителем и творческим руководителем. В писательском посёлке, где они жили, поэта Халифа называли Халиф на час, — это, очевидно, потому, что Халиф писал стихи, непонятные ни по форме, ни по содержанию. На всякую критику он отвечал: «Вы отстали от жизни и не знаете, как далеко шагнула поэзия. Будущее поэзии — это шифры. Они доступны только посвящённым».

— Трофимыч! — орал Халиф, — скажи этим идиотам, чтобы нас к тебе пропустили. И Регина со мной. Это чёрт знает что! Тут один амбал меня так двинул...

— Но кто же вас не пускает? Ты же знаешь, я дверей не запираю. Живу тут сорок лет, и калитка для друзей открыта.

— Была открыта! А теперь понаехала свора каких-то парней и никого не пускают. Ты посмотри из окна: возле моей дачи две машины, и там, у леса, две. И куча этих крутолобых идиотов. Да кто там к тебе приехал? Или ты сам стал банкиром и у тебя завелась охрана?

Аркадий рос в Жмеринке, и местечковый выговор хотя и стёрся за время жизни в Москве, но всё ещё проскальзывал в разговоре.

Трофимыч посмотрел в окно, и как раз в это время к калитке подошла Верочка и с ней дочка Моревых Таня. Они поговорили с двумя парнями, и те махнули Аркадию и Регине: дескать, проходите. А через две-три минуты в кабинет ввалился толстый и повреждённый на одну ногу Аркадий с видной и стройной дамой с огромными как у матрёшки чёрными глазами. Это была жена Аркадия Регина, преуспевающая и знаменитая писательница, автор хрестоматийной книги для детей младшего возраста «Братец кролик и три сестрицы». В основе её была английская сказка, которую ещё в молодости переводила на русский язык Регина.

Потом по чьему-то совету она переделала сказку на русский лад и показала Трофимычу. Тот посидел над рукописью два-три дня, и под его уверенным сильным пером сказка превратилась в оригинальную и мало похожую на подлинник. Её в красочном оформлении и большим тиражом напечатали в издательстве «Малыш» и с тех пор переиздают почти каждый год. Она печатается и на других языках в других странах — Регина Морева стала всемирно известной писательницей. И к чести её скажем: она хранит в своём сердце трогательную благодарность Трофимычу, бывает у него едва ли не каждый день, а в летнее время украшает его кабинет цветами из своего сада.

Аркадий в волнении прошёлся взад-вперёд по кабинету, при этом левую ногу он с силой выталкивал вперед, и она, с каким-то артистическим шиком, падала всей ступней на ковёр.

Говорил, путаясь в словах:

— Однако, чёрт бы их взял — эти времена!

И, поворачиваясь к сидящему за письменным столом Трофимычу:

— Ты скажи мне, что уже это такое, что если я иду к тебе, а мине пинают пинком под зад. Раньше я шёл, и никого не было, а теперь чёрт знает что!..

— Демократия, — отвечал Трофимыч. — Помнишь, как ты хотел этой самой демократии?

— Гайдар — это демократия? Черномырдин — тоже. А эти молодые, которые бегут за Хакамадой — это тоже демократия? Это разбойники, а не демократия!

— Разбойники — согласен, но они имеют национальное лицо. И ты прекрасно знаешь, из какого они теста сделаны.

— Опять национальность? Ты, Трофимыч, помешался на патриотизме! Во всех цивилизованных странах уже забыли это слово. А зачем оно, это слово? Чтобы огорчать людей, которые не русские. А ты мне скажи: могут русские освоить такую большую часть земли — от Балтийского моря до Тихого океана? Скажи: могут?.. Раньше русские женщины рожали по десять человек, а теперь по одному и скоро совсем перестанут рожать. И что? И где же вы возьмёте столько людей, чтобы жили везде: и на севере, и в Сибири, и в тайге? На Лубянке нет Дзержинского. Он бы тебе показал за твой шовинизм. Россия — шестая часть земли, и при чём тут русские? Да! Такой большой кусок не может принадлежать одному народу.

Аркадий шлёпал ногой по ковру, смотрел в потолок. Он знал: Трофимычу говори что угодно — не обидится. Продолжал:

— Я недавно был в Вене — да? Ты знаешь, я часто бываю за границей. Там много воздуха, и я дышу. И если говорят, что я поэт, то верят. А тут сплошные идиоты. Скажут: «Сейчас выступит поэт Халиф. Это такой же поэт, как Маяковский. А то ещё больше. Слушайте его стихи». Я выхожу на сцену — и что же? Вижу глупые рожи. Ладно бы они дремали или даже спали. Нет, они смотрят на меня и смеются. И что уже такого у меня нашли, чтобы смеяться? А это потому, что они глупы. И самое мне непонятное — наши тоже стали идиоты. Еврей Тополь пишет письмо еврею Березовскому и там говорит: не жидись, поделись деньгами с русскими. У них взял, им и отдай. Хотя бы малую часть. Ну, скажи: разве при полном уме этот Тополь? Где ты видел такое, чтобы разумный человек отдал кому-нибудь свои деньги? Ну, скажи мне, Трофимыч, ты видел такое? Я нет.

— Но эти деньги не его, он их взял у народа, — заметила Регина.

— Если деньги в кармане, то они уже его. И не надо разыгрывать дурака. Хотел бы я видеть, как это вот он, наш Трофимыч, которого я знаю давно и который умеет писать книги, выбежал на дорогу и стал кричать: «Эй, люди! Я хочу отдать вам свои деньги!..» А? Вы смеётесь, а мне не смешно.

Регина спорила, — и теперь уже с раздражением:

— Трофимыч никому денег не даст по той причине, что их у него нет.

— При Советах были. Он писал книги, и ему давали гонорар. И ещё какой! Я приходил к нему и говорил: «Трофимыч, дай мне денег. Сколько можешь — дай». Он доставал из стола десятку, давал. Десятку! — слышишь? А десятка это были деньги!

Трофимыч лишь снисходительно улыбался; он не пытался угадать и о цели прихода соседей. Догадывался, что Аркадий устремился к нему из любопытства, как только завидел подъехавших к даче незнакомых людей; он всегда не упускал случая притащиться на огонёк и разнюхать, кто у Трофимыча был, зачем и с какой целью пожаловал. Регина же всегда возмущалась таким неуёмным любопытством муженька, пыталась его урезонить, а если ей этого не удавалось, следовала за ним, чтобы как-то сгладить неловкость от нежданного вторжения. И сейчас видела, что снизу никто не поднимался и что, следовательно, там были заняты каким-то своим делом, а, может, Вера, видевшая, как наверх поднимались Моревы, не хотела приглашать их к столу.

Она не любила Аркадия и, особенно, Регину, заявлявшую слишком большие права на отца, ходившую к нему в кабинет, как родная. И Вера, и, особенно, покойная Нина Николаевна знали природу привязанности Регины к их семье, и в первые годы после появления детской книги Моревой относились к Регине тепло и почти по-родственному. Пётр Трофимович хотя и слыл за большого писателя, но за границей его не печатали и валюту он не получал. Книжка же Моревой была сразу переведена на многие языки, и автору дождём посыпались доллары, марки, франки. Она пыталась делиться с Трофимычем, но он от денег отказался, и тогда Регина тайком стала водить Веру в «Берёзку», где продавались импортные товары за валюту, покупала красивые вещи. Нравилось это и Нине Николаевне, и когда однажды муж её, заметивший тайные шалости женщин, пытался воспротивиться, супруга махнула рукой: «Ах, брось ты своё чистоплюйство! Моралист нашёлся».

Это было счастливое время, когда все были молоды, Трофимычу ещё не было пятидесяти, и он был чуток к женской красоте, глаза его автоматически оглядывали каждую стройную дамочку и даже девушку. Регина и сейчас ещё хороша собой, свежа и выглядит лет на тридцать, хотя ей уже за сорок, тогда же это было юное существо со всегда блестящими мокрыми от избытка чувств «матрёшкиными» глазами.

Трофимыч и помог-то ей от ощущения её привлекательности, от переполнявших его сил, как творческих, так и всяких других. Не любил он этого вспоминать и, конечно, никому об этом не говорил, и не скажет, но был момент, когда для Регины, этой юной чаровницы, только что вышедшей замуж за безобразного толстяка Халифа, он мог написать не только детскую книжку, но и целые тома других книг. Она училась в институте иностранных языков, брала в издательствах небольшие книжки для переводов и часто приходила к Трофимычу.

Однажды пришла возбуждённая, положила на стол только что сделанный ею перевод английской сказки и со словами «Вот сказка. Прелесть! Почитайте, пожалуйста», села на край письменного стола, да так, что ноги выше колен рискованно обнажились. Трофимыч инстинктивно, повинуясь высшим законам природы, положил руки на её тёплые, трепетные колени. Она, опахнув его жарким дыханием, потянулась к нему, и он, большой, могучий, привлёк её к себе.

Потом были признания: муж её больной, ни к чему не способный, а она хочет ребёнка, страстно желает стать матерью. И стала ею. Родила прелестную девочку; русокудрую, смешливую Танечку, на румяном лице которой светились синие глазки. Откуда только и взялись такие? — думали люди. Трофимыч шестым чувством слышал в ней свою плоть и любил Таню так же сильно, как и Верочку.

Потом было всякое в их отношениях; Регина надолго отлучалась из Москвы, несколько лет жила в Париже, работала там в торговом представительстве. На дачу приезжала отдыхать. К отцу своего ребёнка питала нежные чувства, но встречались они редко, и лишь когда умерла Нина Николаевна, купила две путёвки в лучший крымский санаторий, увлекла за собой Трофимыча. И в кабинете его на втором этаже башни бывала чаще и, несмотря на почтенный возраст хозяина, обнимала его жарче прежнего, приговаривая: любви все возрасты покорны. А однажды, задумавшись, сказала:

— Удивляюсь гению Пушкина: как верно описал он любовь восемнадцатилетней девчонки к семидесятилетнему Мазепе.

Трофимычу в то время едва исполнилось шестьдесят.

Сейчас Регина сидела в кресле у окна, слушала болтовню Аркадия, и он её не раздражал. И то, как он говорил и как, шлёпая ступнёй, перекатывал по ковру свою шарообразную фигуру — всё в нём её забавляло и даже смешило. Она никому не могла бы объяснить, почему ещё числилась женой этого гайдарообразного неваляшки, — очевидно, потому, что знала, что от него, его соплеменников, идут и частые переиздания её книги, и должности в заграничных миссиях, и многое другое, что без труда открывалось супруге Аркадия.

Наконец послышались шаги по лестнице, и в кабинет вошла Верочка.

— Прошу к столу.

Как раз в эту минуту из спальни вышел Артур. Он был чисто побрит, одет в белоснежную рубашку с открытым воротником, глаза его светились радостью и силой. Подошёл к матери, нежно обнял её.

— А меня ты не приглашаешь?

— Я и не знала, что ты здесь. Дед тебя прячет.

— Не прячет, а позволяет мне отоспаться.

Все они пошли вниз, где их ожидали гости.

В гостиной был накрыт стол; посредине на большом блюде дымилась гора картошки. Разложены дары собственного огорода: капуста, мочёные яблоки... Были тут и селедка, ветчина, сыр. Кое-что к столу принесла Татьяна. И когда Трофимыч, а за ним и Моревы, и Артур спустились в гостиную, Ахмет, его брат Юзеф и молодой щупленький господин, которого тихо и почтительно называли коротким именем Царик, поднялись и наклонили головы. Хозяин назвал себя, своих друзей и пригласил всех к столу. Рядом с ним сели Моревы, остальные разместились кто где хотел.

Водки, вина, пива на столе не было. Были соки. И Вера, и Таня, и все в посёлке знали, что Трофимыч спиртного не потребляет и никого им не угощает. Абсолютная трезвость была законом в доме писателя, и никто этот закон не нарушал.

Олигарх был из наших, — из тех сравнительно немногих людей, которые вдруг стали сверхбогатыми и самыми могущественными людьми в государстве. Трофимыч недавно опубликовал роман «Бешеные деньги». Собирая к нему материал, встречался с обозревателями крупных газет — некоторые из них помнят ещё время, когда Трофимыч работал в газете, и себя считали его учениками. Они вооружили его знаниями многих великих тайн современного государственного устройства, дали прекрасный портрет многих нынешних олигархов, назвали их фамилии, и кто где живёт, и как они делали деньги.

Президент России, и премьер-министр, и всякий министр сидели в кармане у этих самых олигархов и против них не смели пошевельнуть пальцем. Почти каждый богач имел пакет акций на каналах телевидения, на радио или в большой газете, и стоило ему повести глазом в сторону неугодного, как продажные журналисты, точно стая гончих, разорвали бы в клочья строптивца. Такова сила денег, — особенно, если эти деньги исчислялись десятками и сотнями миллионов.

А были и такие «новые русские», на счетах которых значились миллиарды. Трофимыч по некоторым признакам догадывался, что перед ним за столом, где главной едой была картошка, под именем Царик скрывался именно такой сверхбогач. Но что его привело к нему в дом? Конечно же, суданский министр. Через него Царик хотел протянуть загребущую лапу к богатствам ещё одного государства.

Трофимыч, пожимая руку олигарха, едва уловил его фамилию: Царский. Грузинская интонация послышалась в голосе, но на грузина он не похож; и не русский, не еврей — худенькое продолговатое лицо, острый хрящеватый нос, сваленный немного набок, горячечно блестевшие коричневые глаза выдавали какую-то национальную смесь и внутреннее напряжение, угнетавшее его организм. Было похоже, что он давно и серьёзно чем-то болен или таял от непрерывно терзавшего его страха или сомнений. Словом, цветущим его не назовёшь, преуспевающим тоже, но тогда что же такое олигарх и зачем человеку большие деньги?

Все эти вопросы невольно теснились в голове у Трофимыча, но, конечно, он их не задавал и не торопился начинать разговор, надеясь, что это сделают за него возбуждённые неожиданной встречей дамы. Так оно и случилось. Регина игриво обратилась к олигарху:

— Вы ездите на такой машине, вас охраняют, а я вас среди наших богатеев не видала.

— А вы видели всех богатеев? — спросил он, взмахнув в её сторону, как веером, носом.

— Ну, не всех, а многих — да, видела; особенно, вот мой муж, известный поэт Халиф. Вы, надеюсь, читали его книги?

— Книги? Халифа?.. О, да, конечно! У меня в спальне, на тумбочке, лежат любимые поэты — Пушкин, Байрон... и — Халиф. Да, да — Халиф тоже.

В ответах Царика слышалась большая доза иронии, и Трофимыч оценил остроумие олигарха, но и Регина неспроста совала ему под нос «известного» поэта.

— Ну, вот, — вскочила, наконец, на свой конек Регина, — стихами мужа наслаждаетесь, а того не знаете, что великий русский поэт не имеет гонораров.

Олигарх тотчас ответил:

— Гонорар? Ну, это не проблема. Пусть подойдёт на Таганскую семнадцать и скажет, что я просил помочь любимому поэту.

— О, это здорово! Вот так и надо решать деловые вопросы. Ни волокиты, ни бумажек. Подойди к окошечку и получишь гонорар. Аркадий, я тебя поздравляю. А вам, — повернулась к олигарху, — сердечное спасибо. Так, может, вы и книжечку мою поможете напечатать? Детям полезная, во многих странах известная... Уж если творить добро, так широко, по-русски...

— Да, да, по-русски, очень важно всё делать по-русски.

Букву «р» он не выговаривал. Несколько смутившись тем, что у него получалось «по-гусски», олигарх продолжал:

— Я слышал о вашей книжечке. Подойдите по тому же адресу, отыщите там Костю Абрамсона, — скажите, что я просил. Он всё сделает.

Трофимыч, положив себе картошку, ниже склонил над тарелкой голову, заметно покраснел. Прежде Регина была другой; как всякая русская женщина, она была скромной, сдержанной, обладала чувством деликатности и такта. Сейчас же... Впрочем, были для неё и извиняющие обстоятельства: она знала, с кем имеет дело, и копила обиду на соплеменников мужа. Они же ему братья по крови; так почему же бросили, обделили? Обобрали всех до нитки и полагают, что так и должно быть. Две тысячи тонн русского золота вывезли за границу и положили на свои счета. Да и валюту всю качнули... Пятьсот миллиардов долларов! Так пусть же выместит свою обиду. Молодец, Регина!..

И олигарх, и министр, и все остальные с охотой поглощали картошку с капустой и мочёные яблоки, — видно, для важных персон это была пища редкая, экзотическая. Трофимыч заметил, что Царик не спускал глаз с Татьяны. Она же не проявляла ни к кому интереса; изредка перекидывалась словом с Артуром, наклонялась к Петру Трофимовичу, которого, как всем было видно, обожала. Ей недавно исполнилось восемнадцать лет, и она вполне оформилась внешне, была хороша собой и как бы позволяла всем любоваться своей редкой породистой статью. Крепкий бюст, длинная белая шея...

На свежем, почти детском лице точно живой огонь алел румянец, кокетливо играли ямочки в углах губ; тёмно-синие яркие глаза затягивали точно в омут. На ухо Трофимычу она уже проговорила в адрес олигарха несколько малопочтительных замечаний, — вроде того: интересно бы знать, как это можно заработать сразу миллиард?.. Трофимыч посмотрел на неё укоризненно; тут матушка её позволяет дерзости, а ещё и она! Но Татьяна не заметила его молчаливой критики, вдруг разразилась страстным и длинным монологом:

— Послушайте, Царик! Можно спросить: когда у вас там, в среде богатых и сверхбогатых, появятся покровители искусств... Ну, вроде тех, которые были на Руси: мамонтовы, третьяковы, саввы морозовы?.. Хотелось бы знать. Вот вы сейчас находитесь в доме писателя, а знаете ли, что Петра Трофимовича уже пять лет не печатают?

— Таня! — строго осадил её Трофимыч. — Это ни на что не похоже. Я бы попросил...

— А вы не просите! У меня душа за вас изболелась. Когда же найдётся богатей и одарит вас?.. Вот к нам случайно пожаловал такой. Что же ему стоит...

Страницы

 1   2   3   4   5   6   7   8   9  10 11 12 13 14 15 16
17 18 19